Дух смирения
Литература | Проза

Рассказ бывалого человека

– Вот рассказываю, хотя знаю, что вам–то уж все это очень знакомо. Но жизнь человека словно многослойный пирог — невозможно говорить, не вспоминая прошедшее. Ведь жизнь, как и пирог, имеет разную начинку, порой горькую, которую невозможно выплюнуть из памяти. 80–е и 90–е годы были временем особой, незабываемо острой морально– психологической начинки нашей жизни. Стереть из нашей памяти события тех лет невозможно.

— Да, хорошо помню, — сказал я, стараясь быть кратким, чтобы не сбить Михо с нити рассказа. — Мы все пережили кошмар эмиграции.

— После неутешительных писем от сестер, разговоры об отъезде в семье немного поутихли. В восемьдесят втором году встретилась мне в мастерской миловидная девушка, на семь лет моложе меня. Она как–то сразу мне приглянулась. Через пару дней, когда зашла за отремонтированными туфлями и сапожками, свое желание познакомиться поближе начал выражать с того, что отказался брать деньги за ремонт. Она растерянно смотрела на меня, не зная как поступить.

«Меня зовут Михо, — сказал я. — Давайте так договоримся: встретимся возле кинотеатра »Чайка« в шесть часов. Вы, наверное, где–то здесь недалеко живете, на Чиланзаре?» Она утвердительно кивнула головой, и я продолжил: «Вот при встрече вы со мной и рассчитаетесь, хорошо?» И, хотя она вышла из мастерской, не ответив, я почему–то был уверен, что свидание состоится... Да, свидание было. И кино мы посмотрели, и гуляли еще пару часов, но нового свидания она мне не дала и дом, в котором жила, не показала. Но с этого дня образ Лизы запал мне в душу. Я не мог понять причины ее отказа от второго свидания, а главное — не знал, где искать ее. В каждой молодой женщине, входящей в мастерскую мне в первые секунды мерещилась она, Лизочка, как мысленно с нежностью называл ее... Все годы после тюрьмы, вплоть до отъезда в Америку, я опять жил в родительском доме. Там, через дорогу жил сосед, мой одногодок, Жора, тоже сапожник, красивый, с волнообразной копной черных густых волос. Часто он заходил к нам домой и поражал нас знанием людей нашей общины. Кого ни назови, он знает родословную: кто, откуда, где работает, на ком женат... Так вот, стоило мне рассказать ему о своей зазнобе и назвать ее имя, как он тут же: «Знаю, знаю. Она такая худенькая, белокожая, симпатичная, ей двадцать пять, или двадцать шесть лет». И обращаясь к моей матери, Жора громко говорит: «Апа Хусни, вы тоже должны их знать, они из Шахрисабза. Мать девушки не знаю, а отца зовут Або Нисанович, он учитель математики в вечерней школе... Девушке этой не повезло, она была замужем, но через три месяца вернулась к родителям. Причину точно не знаю, но слышал, что мужик ей попался гнилой, хотя, говорили, грамотный». И, широко улыбаясь, Жора заявил: «Но среди грамотных еще больше тупых, чем среди таких безграмотных, как мы с тобой — сапожники».

Он рассмеялся своей шутке и похлопал меня по плечу. Откровения Жоры не отпугнули меня от Лизы, наоборот, мои сомнения о том, что она, возможно, не захочет иметь знакомство с бывшим зэком, стали рассеиваться, и я решил, что буду прочесывать все дома в квартале, где мы расстались. И что же вы думаете?! Удача улыбнулась мне на четвертый день моего поиска. Вечерело, из троллейбуса вышли она и еще какаято женщина. Я решил незаметно следовать за ними, дождался, когда они, попрощавшись, разошлись, и окликнул ее лишь перед тем, как она входила в подъезд дома. Лиза оглянувшись, остановилась, потом бросила быстрый взгляд на окна на втором этаже и повернулась ко мне. «Вот видите, я все же нашел вас», — сказал я, подходя к ней почти вплотную. «Это вы, — без удивления и даже, как мне показалось, с разочарованием в голосе сказала она и остановилась. Попытки оставить меня и пройти домой не заметил — и это дало мне какую–то надежду, но в то же время я почувствовал волнение. »Сказать честно, я уже несколько дней разыскиваю вас, и сегодня мне повезло. Может быть, прогуляемся? Есть у вас время?« »Не знаю, мне надо зайти домой: если мама отпустит, то я выйду«. »Хорошо, — обрадовался я, — подожду. Она сделала несколько шагов, поднимаясь по лестнице, и вдруг остановилась: «Извините, что я не приглашаю вас в дом...» «Ничего, ничего, не беспокойтесь, в другой раз зайду, — поспешно ответил я. Минут через пять она вышла, и мы пошли в сторону кинотеатра. Вот так мы познакомились, и наши встречи стали регулярными».

Михо улыбнулся и пододвинул ближе ко мне блюдце с фисташками.

— Значит, чувства возникли у вас, любовь...– сказал я, тоже улыбаясь.

— Да, и я, и Лиза охотно, даже с нетерпением, ждали встреч, но пригласить меня к себе в дом она не торопилась, а чтобы самой прийти к нам в дом — об этом и речи быть не могло, не принято было это тогда — не то, что сейчас... Мы просто гуляли, постепенно все больше привыкая друг к другу. Однажды признался ей, что сидел в тюрьме и рассказал все открыто, как это получилось в первый и во второй раз.

Услышав первую фразу, Лиза остановилась, побледнела, со страхом уставилась в меня. Я тоже напрягся, но глядя ей прямо в глаза, взял ее руку: «Лиза, это было и есть мое горе. Оно уже в прошлом, теперь моя жизнь идет по другому руслу... — тут я решился сказать о своей любви к ней простыми словами, — ... особенно после того, как встретил тебя. Поверь, теперь я очень осторожен, и в моей жизни никогда не должно повториться то, что уже пережил. Ты веришь мне?» Лиза молчала, я заметил в ее глазах слезы. Сердце мое сжалось. В тот момент готов был сам разрыдаться, потому что почувствовал себя несчастным, с проклятой судьбой, человеком и потому что теперь, на свободе, годы тюремных лишений и унижений не давали быть счастливым и радостным. Эти чувства словно просачивались через невидимый мрачный и безжалостный фильтр жестокого режима зоны, превращаясь в некую серую будничную жизнь в сапожной мастерской, где перестук молотков с утра и до вечера озвучивал одно и то же слово — «Де–нь–ги, де–нь–ги, де–ньги»... Все же господь Ашем есть на свете! Потому что он вложил в душу Лизы понимание искренности моих слов, и она поверила. Приблизившись ко мне, она смотрела полными слез глазами в мои влажные глаза и положила руки на мои плечи. Я потянулся к ней, и наши губы слились в поцелуе.

И Михо воскликнул:

— Эх, если б вы знали, что творилось в тот момент в моей душе!

Меня переполняли нежность и радость, я был по настоящему счастлив! — он вздохнул и сказал огорченно: — И куда только потом пропадают эти чувства, это волшебное состояние!?« Мне показалось, что Михо побледнел от охватившего его волнения.

— Но эти сладкие переживания с примесью страданий и боли со временем исчезают, превращаясь лишь в мечтательные грезы о прошлом, — сказал он с каким– то особым чувством глубокого сожаления.

Михо замолк, прикрыл глаза, мускулы его лица подрагивали, словно теперь, много лет спустя, он ощущал ласковый весенний ветерок прикосновения теплых губ Лизы.

Между тем, не та, призрачная в воспоминаниях, а живая жена Лиза заглянула к нам и, обращаясь ко мне, сказала с мягкой, приятной улыбкой:

— Извините, мне пора спать, завтра на работу, я прощаюсь с вами. Приезжайте к нам вместе с супругой, будем рады.

Я поблагодарил и в свою очередь пригласил их к нам.

— Не беспокойся, Лиза, все будет в порядке, я гостя провожу, спокойной ночи, — сказал Михаил, глядя ей вслед. — Вот она, моя великомученица и моя спасительница. Да, да, спасительница! Ведь, когда мы оказались в Америке, в Нью–Йорке, я опять забузил. Мы эмигрировали в 88–м, на руках у нас было двое маленьких детей и мои родители. Жили в рентованной квартире в Боропарке. Накопления и привезенное сюда барахло оказались мизерным состоянием, поэтому прежде всего требовалось найти работу. Единственным работоспособным был я. Оказалось, что даже в богатой Америке сапожник — профессия тоже востребованная. И опять мне подфартило: довольно быстро устроился на работу в мастерскую нашего земляка, некоего Сэма, как он называл себя поамерикански. Правда, ехать было далеко — в Манхеттен. Сначала он мне платил двадцать пять процентов от моей выработки и плюс чаевые, но уже через три месяца я добился сорока процентов. Даже и при этом расчете ему было выгодно иметь такого работника, как я... Однако жизнь, как вам известно, всегда идет в черно–белую полосочку. Наступила и у нас в семье черная полоса. Через два года от сердечного приступа скончалась мать. На отца было тяжело смотреть, его глаза не просыхали, он замкнулся. Единственное, что нас немного утешало, это то, что он еще мог самостоятельно ходить в синагогу, где проводил много времени — с утра, а потом, вечером. Лиза была полностью занята домашним хозяйством и детьми, поэтому про свою медицинскую специальность пока не вспоминала.

Михаил прервал свой рассказ:

— Ну как, не устали меня слушать? Вы скажите, можем и завтра продолжить.

— Нет, нет, — поспешно ответил я, — очень интересно, продолжайте, я не устал и никуда не тороплюсь.

— Так вот, мой хозяин — в общем–то, безвредный малый, моложе меня лет на восемь — имел одну очень нехорошую страсть — карты. В обед он мог выставить надпись »Closed\" не на полчаса, или час, а на полтора–два. А чаще всего он уговаривал нас остаться после работы. Мы почти не сопротивлялись. Домой я начал приносить меньше денег, Лиза стала нервничать, все чаще возникали скандалы.

 
Благородная миссия:

Почти все мы покинули места нашего прежнего проживания с болью в сердце, ибо каждый из нас оставил там могилы отцов и матерей, братьев и сестер.Наш народ на протяжении всей своей...

Celebration of success. Leadership awards of 2009:

On June 24, 2009, The Jewish Child Care Association, aka JCCA and Association of Bukharian Jewish Youth of the USA “Achdut Unity,” hosted a formal dinner award ceremony...

Встреча поколений:

Интересное, удивительное событие произошло 17 июня 2009 года в НьюЙорке. Во всяком случае, для наших авлодов: Некталовых, Исхакбаевых, Хаимовых, Галибовых, Фузайловых...

...

© 2009 BukharianJewishCongress.org