Дух смирения
Литература | Проза

Рассказ бывалого человека

– Вообще–то, я любил читать книжки, а там пристрастился к этому еще больше. За время отсидки читал много разных книг и газет, какие там оказались в библиотеке, слушал поучения опытных зэков, среди которых было немало интересных рассказчиков. В тюрьме узнаешь жизнь с такими неожиданными раскрасками, о которых не думаешь и которые не увидишь на свободе.

Но когда меня освободили, мечты об учебе испарились. Пошел работать в родную сапожную, освоился, стал зарабатывать. Возникло желание обзавестись семьей, но, сколько ни старались мать с отцом, никто из наших не захотел отдавать свою дочь за меня замуж. И я еще больше ожесточился, стал встречаться с «русскими» девушками, хотя среди них кого только не было! Даже с узбечкой успел погулять. В этот бесшабашный для меня период научился потихоньку покуривать гашиш. Сапожное дело довольно доходное — позволяло мне и гулять, и кое–что поднакопить. Лишь на третий год после освобождения женился на одной из своих подруг, Аней ее звали. Купил двухкомнатную кооперативку на Чиланзаре и ушел из родительского дома. Почти сразу же после регистрации брака появилась дочь Катя. Мне тогда было уже двадцать шесть лет.

Но жил я в то время в пьяном угаре, почти каждый вечер гулял с друзьями и теперь уже плотнее присел на анашу. Где–то внутри все же постоянно мучила совесть, что ослушался родителей и женился на русской — ведь они у меня были очень набожные. Да и другие родственники тоже отвернулись. Вот сегодня, после всего пережитого, никому не советовал бы жениться на девушке не своей нации. Я так и не смог привыкнуть к ее родственникам, к кругу знакомых, к их пустым пьяным разговорам и образу жизни.

Рассказчик умолк, вспоминая эти трудные, а скорее безрадостные, непутевые годы своей жизни.

— Все–таки, — вновь заговорил Михо, — у нас разный менталитет, хотя Советская власть гребла всех нас — и русских, и всех других — под одну идеологическую гребенку, в основе которой было безбожие. А что они предлагали нам взамен? — Михо встал, посмотрел в черный прямоугольник окна: — Какое– то непонятное «светлое будущее», так ведь? Это был огромный и, как говорил мой тезка Горбачев, «судьбоносный» обман. Ну да ладно, это уже другая опера.

И он засмеялся.

— Кстати, нагрянули както к нам в дом «опера», — хохотнул Михо сложившемуся каламбуру. — Приказали — руки за спину, наручники одели, устроили обыск и нашлитаки пакетик с анашой. И загремел я опять в лагеря, теперь уже на пять годков. Лыко–мочало, начинай сначала, и это — через шесть лет после первой отсидки!

Кошмар тюрьмы на этот раз усилился не только тем, что опять оказался изолированным от общества, от родных и семьи. Теперь днем и ночью думал о своей жене, о женщине, которую стал ревновать острой болезненной ревностью, вздыбившей мои нервы до опасного предела.

Михо замолчал, призадумался.

— Вот если бы она была бухарской, то... даже не знаю, — сказал он после паузы, — может быть, легче было бы: больше доверия, чтоли, к своим. А так... среди ребят всегда было представление, что они, русские девочки, запросто поддаются новым ухаживаниям. Видимо, ревность обострялась еще и неудержимым желанием секса — молодой ведь был!

На одном из первых свиданий с женой я так и спросил ее в лоб: «Ну, как ты там без меня обходишься, небось успела уже... обзавестись?»

«Перестань, — тут же ответила резко Аня, словно ждала этого вопроса, — не до этого мне, работа — дом, дом — работа. Это у вас у мужиков только одно на уме. А про Катюшку забыл? Из детского сада моя мать забирает ее, а когда прихожу, уходит, даже ужин не всегда готовит. И так — вся неделя. В воскресенье — стирка, уборка, иногда в кино с девочкой хожу, или к маме в гости...»

«Вот, вот, там ты и найдешь себе хахаля», — пробурчал я с ехидством.

«Это ты мне под конец нашего свидания так настроение поднимаешь?» — она резко встала с кровати, оделась и начала собирать посуду.

«Заторопилась», — подумал я, и мне показалось, что наконец– то дал ей повод сократить время наших редких и без того коротких встреч. Было еще два или три свидания, а потом она перестала приходить. Вместо Ани стали появляться родители и братья. Однажды средний брат Гриша бесцеремонно объявил: «Твоя Аня гуляет с каким–то таджиком».

«Везет же ей с азиатами!» — только и смог ответить я, отвернувшись от брата, чтобы не выдать ему своих страданий. С трудом проглотил подступивший к горлу комок. Ночью плакал в подушку, и долго после этого болела душа, так как понимал, что с этого момента у меня нет больше жены и дочери.

Лагерная жизнь продолжалась. Чтобы в ней выжить, человек теряет многие качества, которые считаются нормой на воле. Насилие — вот главный козырь тюремной жизни. Не признаются доброта, душевность и снисходительность в той форме, в какой существуют на воле. Эти и другие человеческие нормы здесь преломляются через призму грубой и жестокой физической силы, — вот она–то и питает насилие над волей заключенных. Каждое слово, движение или поступок оценивается только через правило: «Ответь за базар!» И узник выворачивается из ситуации либо кулаками (это самый надежный способ), либо изворотливостью ума, либо «крышей» какого–нибудь «авторитета», либо скудным лагерным пайком. Мне приходилось защищаться всеми этими способами, но важным достижением для себя считаю то, что удалось избежать синих татуировок. Я их ненавидел. В тюрьме — это знак, гордое подтверждение принадлежности к стае «своих братков», знак полного согласия и подчинения жизни «по понятиям». На воле у большинства татуировки вызывают чувства безотчетного страха перед беспредельщиками, отморозками, к каковым обычно причисляют зэков — бывших и настоящих.

Однако в этот раз отец и два моих брата подсуетились — и через три года меня выпустили за «примерное поведение». Сокращенно называют это «УДО», то есть условно–досрочное освобождение. Подвели под амнистию, поводом для которой послужило 60–летие Великой Октябрьской социалистической революции, будь она неладна!

Горько подсмеиваясь над своими злоключениями, Михо продолжал.

— Вот так, без малого, семь лет я был в гостях у высшей элиты человеческого общества, Но ни квартиры, ни жены, ни девочки своей я больше никогда не видел: уехали куда–то в Сибирь, подальше от неудачника и алкоголика, «жида порхатого», как она откровенно обзывала меня, когда мы ссорились.

На дворе семьдесят восьмой год. Хотя под амнистию я попал в ноябре 1977 года, но канитель с судом и прохождение документов по тюремным инстанциям заняло еще месяца три–четыре. Не успел проститься с двумя сестрами, которые с семьями выехали в Израиль. Отец днем и ночью молится Б–гу, чтобы выехать туда же, мать, конечно, говорит то же самое. Она втайне горячо верила в то, что там, на Святой земле, я женюсь на благовоспитанной еврейской девушке и наконец–то обзаведусь настоящей семьей. К этому времени были женаты и три моих брата.

Но через два года, когда мы потихоньку готовились к отъезду, от одной из сестер пришло сообщение, что нам лучше ехать в Америку. «Израиль — это не то, что мы все думали, — сообщала нам Берта в горьком письме. — Святыни еврейские здесь есть, а святого ничего не осталось. Язык еще не понимаем, работу найти очень трудно, за учебу детей, за лечение и лекарства, за все — за все надо платить... Нам предлагают машканту, но, как выясняется, за нее берут такие проценты, что за всю жизнь не рассчитаться! Натан работу найти не может, а я работаю уборщицей. У многих приезжих положение такое же. Так что решайте сами, ехать вам сюда или нет. Здесь люди говорят, что лучше ехать в Америку...»

Михо рассказывал так, словно случилось все это с ним вчера.

— После смерти Брежнева в стране начался полный бардак: дефициты на каждом шагу, мяса, как не было раньше вдоволь, так и не стало, промтоваров тоже не хватало, планы не выполнялись, вся статистика — фальшивая, предприятия работали кое–как и так далее. Началась первая крупная волна эмиграции. В Ташкенте появились представители Сохнута, они проводили большую работу по оказанию помощи в получении виз в Израиль.

Но решившим выехать это было нелегко осуществить, особенно партийным. Они, как говорится, проходили все круги ада. Сначала их как «предателей» обсуждали на партийных бюро по месту работы, затем в райкоме партии и с позором исключали из рядов КПСС. Некоторые шли на хитрость — «теряли» свои партийные билеты, за что так же следовала крайняя мера наказания — исключение из партии. С этого момента никто из них работы не имел.

Оформление документов на выезд проходило сложно, занимало много месяцев, поэтому времени хватало на решение массы других неотложных проблем — от продажи дома и домашнего имущества на рынках города до отправки в Израиль или Америку контейнеров с багажом. Из классного лесоматериала сколачивали добротные ящики по стандартным размерам, куда вмещали новую домашнюю утварь: простыни, пододеяльники, полотенца, шерстяные одеяла, пуховые подушки, обувь, хрусталь, серебряные ложки, блюдца, столовые, чайные и кофейные гарнитуры, шубы из ценной пушнины, золотошвейные халаты, ковры, — в общем, все, что, по представлениям переезжающих, могло иметь ценность на рынке, позволит выжить в первое время.

Вывоз золотых и других ювелирных украшений, не говоря уже об антикварных изделиях, строго ограничивался властями и вообще был рискованным мероприятием. Вот почему первую волну выезжающих люди воспринимали как героев, бесстрашно, семьями, бросающихся в неведомую пропасть в надежде не только не разбиться насмерть, а даже зажить свободно и богато.

 
Благородная миссия:

Почти все мы покинули места нашего прежнего проживания с болью в сердце, ибо каждый из нас оставил там могилы отцов и матерей, братьев и сестер.Наш народ на протяжении всей своей...

Celebration of success. Leadership awards of 2009:

On June 24, 2009, The Jewish Child Care Association, aka JCCA and Association of Bukharian Jewish Youth of the USA “Achdut Unity,” hosted a formal dinner award ceremony...

Встреча поколений:

Интересное, удивительное событие произошло 17 июня 2009 года в НьюЙорке. Во всяком случае, для наших авлодов: Некталовых, Исхакбаевых, Хаимовых, Галибовых, Фузайловых...

...

© 2009 BukharianJewishCongress.org